– Вот какая просьба: у тебя есть, чай, много умерших крестьян, которые ещё не вычеркнуты из ревизии?

– Ну есть, а что?

– Переведи их на меня, на моё имя.

– А на что тебе?

– Ну да мне нужно.

Ужасно как хочется есть! Так немножко прошелся, думал, не пройдёт ли аппетит, – нет, чёрт возьми, не проходит. Да, если б в Пензе я не покутил, стало бы денег доехать домой. Пехотный капитан сильно поддел меня: штосы удивительно, бестия, срезывает. Всего каких-нибудь четверть часа посидел – и все обобрал. А при всем том страх хотелось бы с ним ещё раз сразиться. Случай только не привёл. Какой скверный городишко! В овошенных лавках ничего не дают в долг. Это уж просто подло.

– Неразумная голова, – говорил ему Тарас. – Терпи, козак, – атаман будешь! Не тот ещё добрый воин, кто не потерял духа в важном деле, а тот добрый воин, кто и на безделье не соскучит, кто всё вытерпит, и хоть ты ему что хочь, а он всё-таки поставит на своём.

– Что лежит, Влас?

– Так, как будто бы два человека: один наверху, другой нанизу; который из них чёрт, уже и не распознаю!

– А кто наверху?

– Баба!

– Ну вот, это ж то и есть чёрт!

«Чего бояться? – думал он между тем сам про себя. – Ведь она не встанет из своего гроба, потому что побоится Божьего слова. Пусть лежит! Да и что я за козак, когда бы устрашился? Ну, выпил лишнее – оттого и показывается страшно. А понюхать табаку: эх, добрый табак! Славный табак! Хороший табак!»

– Нет, хлопцы, нет, не хочу! Что за разгулье такое! Как вам не надоест повесничать? И без того уже прослыли мы бог знает какими буянами. Ложитесь лучше спать! – Так говорил Левко разгульным товарищам своим, подговаривавшим его на новые проказы. Прощайте, братцы! Покойная вам ночь! – и быстрыми шагами шёл от них по улице.

Сегодня приходил наш экзекутор с тем, чтобы я шёл в департамент, что уже более трёх недель как я не хожу на должность. Я для шутки пошёл в департамент. Начальник отделения думал, что я ему поклонюсь и стану извиняться, но я посмотрел на него равнодушно, не слишком гневно и не слишком благосклонно, и сел на своё место, как будто никого не замечая.

(…) прошу прощенья у моих читателей, если и в этой самой книге встретится что-нибудь неприятное и кого-нибудь из них оскорбляющее. Прошу их не питать против меня гнева сокровенного, но вместо того выставить благородно все недостатки, какие могут быть найдены ими в этой книге, – как недостатки писателя, так и недостатки человека: моё неразумие, недомыслие, самонадеянность, пустую уверенность в себе, словом, всё, что бывает у всех людей, хотя они того и не видят, и что, вероятно, ещё в большей мере находится во мне.

Сушка хлеба производится в:
Овинах – большой, крестьянский хлев называется овинный;
Ригах – господской называется рижный.
Сыромолот – смолотый сырым.
На шишах сушат в иных местах мужики, повесивши снопы колосьем к низу; в сарае под ними роют яму, где раскладывают огонь, а над ним отверстие в крыше для проходу дыму. Весьма часто хлеб загорается.

Как же воспитать себя? Воспитанье должно происходить в беспрестанном размышлении о своём долге, в чтении тех книг, где изображается человек в подобном нам состоянии, круге, обществе и звании, и среди таких же обстоятельств, – и потом в беспрестанном применении и сличении всего этого с законом Христа: в чём они не противоречат Христу, то принимать, в чём не соответствуют его закону, то отвергать; ибо всё, что не от Бога, то не есть истинно.